Мне нравится развешивать мокрое бельё.

Мне нравится развешивать мокрое бельё.
Татьяне Александровке Копосовой.

Костромы моего детства уже нет. Нет дома, в котором жила бабушка, давным-давно разрушилась деревянная лестница, которая вела к Волге, никто больше не полощет бельё с мостков, умерла тётя Таня… Не знаю, ищут ли дети сейчас в волжском песке «чёртовы пальцы», делают ли свистульки из стручков акации? Многое изменилось, но то, что ушло, ещё живёт в памяти нескольких поколений.

Летний полдень. Лёгкий ветерок с Волги. Старые липы кидают лёгкие трепещущие тени на утоптанную песчаную дорожку, на заросли чайных роз и клонящиеся к земле пышные соцветия гелиопсиса. В маленьком садике, огороженном посеревшим от времени штакетником, зреют яблоки. Бабушка говорит, что это белый налив. Поспеть они не успевают. Дети съедают их, когда они ещё нестерпимо кислые. Около яблони на неухоженной круглой клумбе белые цветы. Их называют «мыльником». Если помять лепестки в руке, они выделяют белый пенящийся сок.
У забора дикие заросли «хлопушек». Спелые стручки этого растения выстреливают семечками при малейшем прикосновении и вокруг разлетаются темно-коричневые зёрнышки.
Инвалид Иван Васильевич Шишов на костылях ковыляет к своему гаражу. Грузный, большой, он напоминает Емельяна Пугачёва, чудом выжившего, облысевшего и потерявшего в сражениях ногу. Как он помещается в своей инвалидной таратайке с ручным управлением, непонятно. Иногда на этой крохотной машинке он отвозит бабушку на пристань или на вокзал.
Младшая дочь Ивана Васильевича Люся, миниатюрная светловолосая девочка, которая почему-то не растёт, плетёт из одуванчиков венок. Часто в одиночестве она перебирает камушки, ракушки, цветные стёклышки и разноцветные осколки фарфора. Ольга,
старшая дочь, очень похожая на отца, полная противоположность младшей – шумная, большая, темноволосая.
Ольга возит бумажный бантик перед носом разомлевшей на солнце кошки. Бабушкиной Мусе шевелиться совсем неохота, да и стара она уже для таких игр. Кошка недовольно фыркает, встаёт, брезгливо подрагивая хвостом, и уходит в тень под яблоню. Ольга осторожно, чтобы не увидела в окошко мать, идёт в соседний двор играть с многосемейными. С тихоней Люсей плести венки и делать «секретики» из стёклышек и ракушек ей не интересно. С Аркашкой, братом Полубелого Вовки, она не дружит.
Многосемейными зовут стриженых под машинку девочек в интернатовских казённых платьях. Их восемь: старшей уже пятнадцать, а младшей только пять лет. Поскольку родители не в силах одеть и прокормить такую ораву, то живут и учатся они в школе – интернате, и только летом появляются в соседнем дворе все вместе. Отец большого семейства иногда спьяну ругает последними словами свою безответную жену за то, что она никак не может родить ему сына. Фаина плачет и идёт жаловаться старику по прозвищу Природа – он целыми днями сидит на лавочке и видит всё, что происходит во дворе. Старик Природа утешает Фаину, и она возвращается домой с заплаканными глазами.
Девочкам из хороших семей играть с многосемейными не разрешают: от них можно подхватить вшей, они могут научить нехорошим словам и т.п. Короче говоря, многосемейные – низшая каста. Но играть с ними весело. Можно даже побегать по крышам дровяных сараев, что взрослые строго-настрого запрещают делать.
Около дровяных сараев бродит местный сумасшедший - Вовка Полубелый. Иногда он застывает в странной неудобной позе и бормочет ему одному понятные слова. Вовка гуляет под присмотром младшего брата. Одного его не отпускают: он может выйти из двора, пойти на Волгу и утонуть или, не дай Бог, попасть под машину. Что с Полубелого возьмёшь? Младшему брату Аркашке скучно следить за Вовкой. Он находит где-то кусок бельевой верёвки, и привязывает Вовку за ногу к дереву. Огромный Вовка садится на землю под липой и плачет, размазывая грязь и слёзы по щекам.
Тётя Таня, бабушкина домработница несёт большую бельевую корзину, из которой выглядывают свёрнутые жгутом простыни. Это тяжёлый груз, поэтому она наклоняется в противоположную сторону от корзины. Тётя Таня в белом платке, завязанном на затылке, и тёмном ситцевом платье с мелкими весёлыми цветочками. Поверх платья надет неизменный передник. На ногах у неё белые носочки и коричневые кожаные тапочки. Она любит носить летом простые кожаные тапочки, потому что у них гладкая подошва и их легко вытереть о тряпку, которая лежит на резиновом коврике перед входом в квартиру. Выбегает на улицу тётя Таня очень часто – то нужно развесить белье, то что-нибудь вытрясти, то выбросить мусор. А то и просто посидеть на деревянной лавочке под старым клёном, пока варится суп. Лавочка эта врыта в землю рядом с бельевыми верёвками. В жару сидеть там очень приятно. Но ещё приятней отправиться на Волгу. Пусть даже по делу: полоскать бельё.
До Волги совсем недалеко. Нужно выйти из двора, который находится в глубине квартала, пройти мимо двухэтажного дома, в котором живут многосемейные, выйти на улицу Войкова, немного пройти по ней до перекрёстка с улицей Энгельса, затем по Энгельса спуститься до Советской. На углу Энгельса и Советской большой «Гастроном». Около него стоит киоск, в котором продают мороженое. Можно купить «Лакомку». Но это дорого. Лучше взять плитку «Молочного» с изюмом или с клюквой, зажатую между двумя вафлями. Но есть опасность, что такое мороженое потечёт в руках.
Затем нужно пересечь Советскую и продолжить свой путь к Волге по улице Лермонтова. На улице Лермонтова есть старая одноэтажная баня, в которую мы иногда ходим с бабушкой или с тётей Таней. Внутри приземистого строения с маленькими окошечками всегда смрадно и душно. В общем зале, одновременно могут мыться двадцать человек. Там каменные полы и каменные лавки. Тёмные причудливо помятые казённые тазы стоят стопкой в углу. Баню на Лермонтова тётя Таня не очень любит. Она маленькая и там собирается большая очередь. Можно простоять пару часов. К тому же туда нужно носить с собой свой таз (к казённым тазам тётя Таня относится брезгливо).
На Никитской просторная новая баня. Там есть общее отделение и душевые кабины. Туда-то мы обыкновенно и ходим в душевые кабины. Поход в баню обычно намечается на пятницу. С вечера в банные сумки кладутся мочалки, белые платочки на голову, клеёнки, которые нужно стелить на лавки, чистое бельё, мыло. На следующий день мы берём приготовленные заранее сумки и идём в баню. В баню на Никитской нужно идти по улице Войкова мимо огромной ямы, где разбиты огороды. Когда-то на этом месте была городская свалка. Потом мусор убрали, а большая яма осталась. Когда огородники копают землю, они всегда находят осколки старинного фарфора, те самые, которые любит рассматривать Люся.
У бабушки тоже есть огород на яме. Это узкая длинная грядка, часть которой расположена на дне ямы, а часть поднимается вверх по склону. Вверху у нас растут огурцы и помидоры, внизу лук и морковка. Укроп на яме никто не садит. Он вырастает сам собой, там, где ему хочется.
После бани мы возвращаемся распаренные, чистые, в свежих наглаженных платьях и белых платочках. Поход в баню – это и ритуал, и необходимость. Ни горячей воды, ни ванной в бабушкиной квартире нет. Есть только раковина в коридоре рядом с туалетом. Там все по утрам по очереди умываются.
Улица Лермонтова упирается в Нижнюю Дебрю. На перекрёстке с Нижней Дебрей мороженое, купленное на Советской, уже съедено. Если бы не корзина с бельём, мы с тётей Таней обязательно бы зашли в церковь Воскресения. Она здесь совсем рядом - нужно только подняться на горку. В народе её так и называют – церковь Воскресения на Горке. На самом деле этот храм называется Церковь Воскресения на Дебре. Если смотреть со стороны Волги – он весь утопает в зелени. Когда-то, давным-давно на этом месте была непроходимая чаща. Нарядная снаружи и мрачноватая изнутри церковь по преданию была построена в середине ХVII века на средства купца, который вёл торговлю с Англией. Говорят, этот купец среди бочонков с краской обнаружил бочонок, доверху набитый золотыми монетами. Это золото и пошло на богоугодное дело.
Однажды, когда моя бабушка уехала на несколько дней по делам, мы остались вдвоём с тётей Таней. Воспользовавшись отсутствием суровой атеистки, тётя Таня решила повести меня в церковь. Как раз намечалась торжественная служба в честь праздника Успения Богородицы.
Меня нарядили в парадный светлый костюмчик, На макушку водрузили большой белый бант. Тётя Таня надела тёмную юбку и белую блузку. К ситцевому лифчику под блузкой она приколола булавкой кусочек надушенной духами «Красная Москва» марли.
В полшестого мы вышли из дома, чтобы успеть к началу службы. В новых туфлях идти мне было неудобно. Бант всё время сползал набок. Мне казалось, что все на меня смотрят, и от неловкости я всё время спотыкалась. Наконец мы подошли к нарядным воротам. На них были изображе6ния Льва, Единорога и птицы Сирина. Тогда я не знала, что Лев и Единорог – символы английского королевского дома.
Было страшно войти в эти ворота и пройти сквозь строй нищих. Внутри церкви в полутьме ярко горели свечи, блестели позолотой царские врата. В середине, между четырёх столпов стояло странное ложе под балдахином, усыпанное цветами, на котором лежала деревянная кукла, изображавшая Богородицу. Тётя Таня провела меня в боковой придел и велела стоять рядом с певчими. Отсюда всё, что происходило в церкви, было хорошо видно. Я не заметила, как прошло три часа. Возгласы священника, клубы ладана, голоса певчих, мерцание свечей, слова молитв на церковнославянском как будто перенесли меня в иное измерение.
Из церкви мы вышли в полной темноте. Беззвёздная августовская ночь пугала тёмными подворотнями, казалось, что под каждым кустом сидят зимогоры – так в Костроме называли бродяг. Домой мы пришли запыхавшись, закрылись на все замки и улеглись спать. Я долго не могла уснуть. В шорохе лип за окном мне чудились голоса, казалось, что в комнате кто-то есть, а постель жаркая и неудобная. Уснула я часа в три ночи. И приснились мне странные фарфоровые куклы с крыльями…
От Нижней Дебри до Волги совсем близко. Остаётся спуститься по крутой полуразвалившейся деревянной лестнице. Тётя Таня всегда держит меня за руку на этой лестнице. Я вырываюсь, она сердится и кричит, что никогда больше не пойдёт со мной на Волгу.
Рядом с лестницей на откосе заросли кустов акации, из стручков которой делаются нехитрые свистульки. Иногда они издают высокие звуки, иногда низкие. Жизнь этих свистулек коротка. Стручки разваливаются на две половинки от непомерной нагрузки.
Лестница упирается в тихую, мощёную крупным булыжником, Лесную. Вдоль этой улицы стоят кирпичные трёхэтажные дома. Их окна выходят на Волгу. В детстве мне казалось счастьем жить в этих домах. Ведь можно целый день проводить на пляже и не нужно никого просить идти с тобой на реку: вот она – под окнами. Загорелые мальчишки из этих домов ныряют с мостков, плавают наперегонки и никто не кричит им: «Немедленно выходите из воды, хватит плескаться, сколько можно мокнуть!»
Улицу мы переходим без особых затруднений. Машины по ней ездят крайне редко. Наконец спускаемся на пляж. Тётя Таня ставит корзину с бельём на свободную скамейку под деревянным грибком, садится, снимает кожаные тапочки и белые носочки. Ноги у неё совсем незагорелые. Пальцы в сухих мозолях. Тётя Таня приподнимает юбку до колен и закрывает глаза. Так она загорает. Я раздеваюсь и бегу к воде. Мокрый песок у кромки воды холодит ноги. Осторожно захожу по колено в желтоватую воду. Конечно, купаться на городском пляже хуже, чем в Козловых Горах или за Волгой. Там вода намного чище.
Большой трёхпалубный колёсный пароход «Иван Сусанин» гудит, отваливая от причала. Посредине реки тяжело осевшая в воду «галоша» плывёт на противоположный берег с заволжскими жителями и любителями купания. Вхожу в воду по пояс и, наконец, решаюсь поплыть.
Но тут тётя Таня вспоминает, что она ответственна за мою жизнь перед бабушкой, грозной Антониной Николаевной, и кричит, чтобы я немедленно плыла к берегу и выходила из воды. После долгого сопротивления я уламываю её разрешить мне немного поплавать, клянясь, что не буду заплывать далеко. Она соглашается при условии, что потом мы вместе будем полоскать бельё с мостков. Поскольку полоскать бельё – увлекательное занятие, то я быстро соглашаюсь. В желтоватую волжскую воду можно окунуть простыню, отпустить её и смотреть, как она медленно плывёт, опускаясь на дно. Нужно только не упустить момент и не дать ей уплыть далеко. Потом простыню нужно поймать и как следует поболтать в воде. Затем можно вытаскивать и выкручивать. А ещё можно сделать вид, что какая-нибудь вещь уплыла и броситься за ней в погоню. Это законный повод немного поплавать.
Есть и ещё привлекательные моменты в полоскании белья с тётей Таней. Если её попросить, она начнёт рассказывать интересные истории из своей жизни. Когда-то, давным-давно, она была юной девушкой, и жила вместе со своими родителями и двумя сёстрами в селе на берегу Унжи. Отец тёти Тани был сельским священником. Родственники гостили в большом хлебосольном доме отца Александра подолгу. Места хватало всем. Вечерами дети играли в шарады, в фанты, в «судьбу». Тётя Таня хранит в своей памяти милые эпизоды из этой прошлой жизни: Каллиста, её дальняя родственница, говорила по любому поводу : «Так вот да, дак вот…» и когда она входила в комнату, сёстры хором пели: «Дак вот да-а-а…». За то, что Каллисту дразнили, отец Александр ругал своих девочек.
Старшая сестра тёти Тани Нина, необыкновенно строгая чистюля, однажды вышивала крестиком вафельное полотенце и пролила на него компот. Пятна от смородинового компота Нина не смогла отстирать и придумала необыкновенный узор, чтобы скрыть их.
Наденька, младшая сестра, пела на клиросе и однажды, забыв слова, расплакалась. И тётя Таня, забывшись, начинает чуть гнусаво петь тот самый канон, который забыла Наденька. Потом спохватывается и замолкает. Женщины в подоткнутых выше колен платьях, полощущие бельё рядом с нами, просят её спеть ещё что-нибудь. И тётя Таня поёт: «Христос с учениками выходит из храма…», потом детскую песенку: «Был у Христа младенца сад и розы там росли…». Это трогательная история, как Христос раздал еврейским детям розы из своего сада, а себе оставил ветки с шипами без цветов. Женщины внимательно слушают и даже перестают полоскать бельё. «И капли крови вместо роз его украсили чело», заканчивает куплет тётя Таня и надолго замолкает. «Ох, грехи наши тяжкие, - вздыхает старуха с мокрой тряпкой в руках, - прости Господи нас»
Мы дополаскиваем бельё и уходим с мостков. Солнце уже перевалило за полдень. Нужно спешить домой. Бабушка должна скоро приехать домой с работы. Она заведует кафедрой в Сельскохозяйственном институте. В три часа она приезжает и ровно в четыре часа тётя Таня должна подать обед. Обед обыкновенно состоит из трёх блюд. Суп, второе, компот или кисель. В будние дни обедаем на кухне. Там стоит большой стол, придвинутый вплотную к окну. Я сижу в уголочке на вертящемся лабораторном стульчике, бабушка рядом со мной на коричневой табуретке, которую смастерил сосед Шишов. Тётя Таня на белой табуретке. В окно мы видим припорошенную песком дорогу с глубокими промоинами от дождей, зелёные коврики травы по сторонам, липы, двухэтажный дом, где живут многосемейные, видим даже одноэтажные домик на противоположной стороне улицы Войкова. Там, на скамейке сидит старик Природа. Своё прозвище он получил в незапамятные времена, когда в пьяном виде разделся догола и улёгся спать на лавочку перед домом. Говорят, когда его попытались разбудить и устыдить он сказал: «Природа, природа, вщо, вщо, вщо?
После обеда бабушка ложится на часок поспать. Тётя Таня, пока она спит, моет посуду, а я сижу на кухне в уголочке и снова слушаю её рассказы. Она вспоминает, как её отец заплетал волосы в косу, когда работал в огороде. Как он косил сено для лошади.
И я представляю Нину, Наденьку, Каллисту, вижу, как отец Александр, запрягает ночью лошадь, чтобы ехать соборовать умирающего в соседнюю деревню…
Вот Наденька сочиняет незамысловатые стишки; «Эти буквы «Эр» и «Ры» катят шариком с горы». Вот плачет Нина, когда ей выпадает страшное предсказание во время игры в «судьбу»: « И за борт её кидает в набежавшую волну».
Игра в «судьбу» была очень простой: на бумажках писались цитаты из известных стихотворений, бумажки скручивались в трубочки и затем «оракул» вытаскивал их из шляпы и вслух читал то, что было написано на бумажке.
Почему так горько плакала тринадцатилетняя Нина – никто не знает. Может быть, в этот миг она почувствовала, что неспособна справиться с водоворотом жизни, может быть, это было раннее прозрение. Тринадцать лет Нине исполнилось в 1913 году. В ту пору семья тёти Тани жила в достатке и, всем казалось, что так будет продолжаться вечно.
- А что было потом, тетя Таня?
- А потом, потом отец умер, дом сгорел. Пришлось жить в людях… Наденька закончила медучилище, вышла замуж. Но муж погиб на войне. Нина… Нина так и осталась старой девой. И я вот тоже… Работала до вас в другой семье. Но оттуда пришлось уйти.
- Почему уйти?
- Пришлось да и только… Пойдём-ка, лучше развесим бельё. Одной мне верёвки натягивать неудобно.
Мы выходим во двор. Ветер окреп и гонит по небу причудливые кучевые облака. Тревожно шелестят липы. Тяжёлые простыни и пододеяльники норовят поймать в мокрые объятия и после секундной схватки виснут на верёвках, прогибающихся дугой.

В жару мне до сих пор нравится развешивать мокрое бельё. Свежий озоновый запах рождает щемящее чувство грусти.

7 ноября 2008 г.